narexpert.ru | Главная > Интервью

Елена Клочко: «Инклюзия началась, а с коррекцией неизвестно что…»

 Готова ли наша система образования к переходу на инклюзив? Этот вопрос «Народная экспертиза» обсуждает с Еленой Клочко, сопредседателем Координационного совета по делам детей-инвалидов и других лиц с ограничениями жизнедеятельности при Общественной Палате РФ.

Опубликовано: 22 июля 2015, 10:17

– Система не готова. С одной стороны, есть министерство образования, которое собрало профессионалов высокого уровня. Они прекрасно понимают, как и куда двигаться, работают в тесном контакте и с экспертным сообществом, и с общественными организациями. Много сделано на уровне федерального законодательства. Но, к сожалению, в регионах эти законы и новые правовые нормы понимают и толкуют очень по-разному.  А это свидетельствует о том, что педагоги, администрация школ, директора,  родители – совсем не все понимают, о чем идет речь.

Получилось так, что инклюзия стала флагом. Само по себе это не плохо. Но мы должны понимать, что инклюзия в отрыве от коррекции принесет больше вреда, чем пользы: не все дети могут учиться в инклюзивном классе. Большинство, не большинство, а те, кто могут быть в инклюзии, пусть будут в инклюзии. Большинство лучше, чтобы были в интеграции.

–  А в чем разница между инклюзией и интеграцией?

– Инклюзия – это момент включения человека с требуемой дополнительной помощью в учебный процесс, в спортивный процесс, то есть, в среду здоровых сверстников, сверстников, которые нормально развиваются. То есть человек занимается по общей программе, но ему просто нужно в этом помочь.

Интеграция – это немножко другая штука. Интегрированные классы в обычной школе. То есть, они учатся по своей программе. Это означает, что они не могут взять при помощи компьютеров или специальных средств программу общеобразовательную. Но ничто не мешает им находиться среди здоровых сверстников в целом. Занятия своим чередом, обучение – своим чередом. В этом отличие.

Мы считаем, что все, кто может быть в инклюзии – при условии, что созданы дополнительные условия и существует дополнительная помощь со стороны тьютеров – должны быть в инклюзии. Кто не может – должны быть в интеграции. Но родитель должен иметь право выбора.

Что показывает пример Москвы? В соответствии с законом, который вступил в силу в 2013 г., объявлены инклюзии, пошло слияние коррекционных школ, присоединение их к образовательным холдингам, финансирование по остаточному принципу, вымывание специалистов из коррекционных школ, психолого-медико-педагогических центров, которые, казалось бы, должны служить опорой инклюзии.

– Что такое опора инклюзии?

Мы себе представляем так, что пандусы, от которых неизменно вспоминают, когда речь заходит о в создании доступной среды, не всегда спасают ситуацию. В Конвенции о правах инвалидов есть более широкое понятие, которое называется «универсальная безбарьерная среда». Это не только физическая доступность. Это и доступность всех услуг, как образовательных, так и социальных, так и услуг по месту жительства, доступность детских дошкольных учреждений, занятий спортом, и т.д.

По сведениям фонда «Даунсайд Ап», 40% детей с синдромом Дауна не охвачены дошкольным образованием. Вопрос – а сколько их в школьном образовании? Мы не знаем. А это не самая сложная история. Дети с синдромом Дауна не агрессивные, не доставляют особенных поведенческих хлопот. И эти дети как раз могут учиться в инклюзии.

Другая проблема – присоединение коррекционных школ к образовательным холдингам под лозунгом того, что дети должны быть в инклюзии. Сейчас родительская московская ассоциация занимается тем, чтобы выяснить, какое количество детей числится в инклюзии, но выведено на домашнее обучение. А выведено на домашнее обучение потому, что  – какой смысл зачислять их в инклюзию, если сами школы до сих пор не готовы работать по новой модели?

Еще одна проблема: на мой взгляд, сейчас ни школы, ни дошкольные учреждения не мотивированы принимать детей с инвалидностью и детей с ОВЗ. Получается так, что хлопот много, а финансы за детьми не идут. Финансовый коэффициент, например, в Москве для всех детей с инвалидностью – «2», а для детей с инвалидностью по ДЦП и слепых – «3». К сожалению, он недостаточен. Понятно, что им нужно намного больше внимания в учебном процессе.

Есть момент, о чем я начала говорить – медико-психолого-педагогические центры и доступность. По нашему мнению, особенно в масштабах федерации. Представьте такую картину: есть отдельно взятый город или небольшой район, где есть только одна школа. Что сейчас происходит? Сейчас родители ребенка с инвалидностью, или с ОВЗ поставлены перед выбором: если его не принимают в эту школу, или он вынужден сидеть дома, или он уезжает в далеко находящийся интернат или, что еще хуже, интернат социальной защиты.

Мы не знаем, в какую школу и где в районах, регионах, в крупных городах прибудет ребенок с инвалидностью. И зачем же мы будем городить пандусы и отчитываться, сколько школ приспособлены с физической средой? А если мы возьмем ППМС-центры как ресурсный центр инклюзии, получается, что они отвечают за некоторое ограниченное количество  школ, все о них знают, сразу принимают решения, как, каким образом организовать образовательный процесс для того или иного ребенка, который приходит в образовательное учреждение, как в общеобразовательной инклюзии, так и в интеграции, как я сказала, возможно, и в коррекционной, и обеспечивают его образовательный процесс. При том, что сейчас по закону об образовании, очень большие полномочия отданы самому образовательному учреждению, образовательной организации.

Министерство образования, разработав федеральный государственный стандарт для детей с ОВЗ, разрабатывает примерные адаптированные программы, а доводить их до человека прикладным образом, должно образовательное учреждение, будь то дошкольное или школьное. Конечно, в этом смысле вопрос профессионализма педагогов стоит на первом месте – знаний, умений обходиться с этими детьми.

И ловко замыкая кольцо, могу вам сказать, что наши педагоги не сильно готовы, несмотря на то, что проводится масштабное обучение. Но поскольку этот опыт новый, у нас его в стране не было, у нас все знания сосредоточены в коррекционных школах, и коррекция, по правде говоря,  значительно отстает, я имею в виду использование различных технологий,

– Складывается впечатление, что человеческий фактор работает в нашу пользу.

– Я соглашусь. Я еще раз скажу, что это особенно видно на примере Москвы. Это удивительная история, потому что до 2013 года в Москве существовало достаточно развитая и немножко вырвавшаяся вперед система ранней помощи детям на базе образования. Это у нас были лекотеки, профильные центры дневного пребывания. И таким образом у нас ребенок был к инклюзии подготавливаем. А в 2013 году в декабре вышло постановление новых городских властей, которое практически перечеркивало все, что было создано в прошлые времена. Был у нас очень хороший закон об образовании для детей с ОВЗ, который не состоялся, и в период перемен, в первую очередь. Но там было много чего учтено. Дело в том, во времена, когда развалился СССР, несколько стран постсоветского пространства, в том числе Казахстан, Белоруссия и Россия, подписали протокол в рамках ЕврАзЭс о создании законов об образовании детей с ОВЗ. И Белоруссия, и Казахстан доблестно это выполнили.

В Белоруссии существовал отдельный закон для детей с ОВЗ в течение девяти или десяти лет. И к 2011 году все было отработано до мелочей: каким в зависимости от степени тяжести должен быть набор детей в классе, каковы должны быть коэффициенты, что делать с детьми, которые не попадают в школьное пространство в связи с совсем сложными ситуациями; и что они должны находиться в специальных центрах – там создана целая сеть специальных центров.  В 2011 году они интегрировали это все в единый образовательный кодекс, который продолжает действовать на территории Белоруссии. Там все очень неплохо.

Мы пошли другим путем. Мы сначала задекларировали это в законе об образовании, а потом пошли делать всякие подзаконные акты, тем самым перекосив голову всему педагогическому составу. Это неплохо, такое может быть, потому что закон об образовании – закон прямого действия, и все его должны выполнять. Как его выполнять? Мы, к сожалению, бежим позади паровоза и пытаемся его растолковать, как должны правильно выполняться те или иные нормы. Но у нас тоже предлагал этот закон, его предлагал Смолин, но он не прошел в Думе. А жаль.

Но закон об образовании в г. Москве сделан на основе модельного закона, под которым подписались 3 государства в свое время, и он хороший. Он позволяет сделать эти вещи. Он не состоялся полностью, потом что были непонятные моменты административного толка. Но общий тренд закона позволил создать хорошую систему ранней помощи.

В 2013 году все это было ликвидировано, и мы остались на руках с группами кратковременного пребывания, которые обеспечивают у нас уход и присмотр. Родители оценивают это, как катастрофу: если еще вчера ты ходил и получал дополнительную коррекционную помощь, то с 2014 года ты перестал ее получать. Инклюзия началась, тот период закончился, а с коррекцией неизвестно что….

 


Добавить комментарий

Войти с помощью: